Почему языки такие разные

Начал читать книгу лингвиста Владимира Плунгяна «Почему языки такие разные», подаренную мне на весеннем Петербургском фестивале языков. Эту книгу часто советуют как обязательную к прочтению всем, кто интересуется языками. Вот интересный отрывок из предисловия:

Каждый из нас с самого рождения в совершенстве знает по крайней мере один язык. Этот язык называют родным языком человека. Младенец рождается немым и беспомощным, но в первые годы жизни в нём словно бы включается некий чудесный механизм, и он, слушая речь взрослых, обучается своему языку.

Взрослый человек тоже может выучить какой-нибудь иностранный язык, если будет, например, долго жить в чужой стране. Но у него это получится гораздо хуже, чем у младенца, — природа как бы приглушает у взрослых способности к усвоению языка. Конечно, бывают очень одарённые люди (их иногда называют полиглотами), которые свободно говорят на нескольких языках, но такое встречается редко. Вы почти всегда отличите иностранца, говорящего по-русски (пусть и очень хорошо), от человека, для которого русский язык — родной.

Так вот, загадка языка в том, что в человеке заложена способность к овладению языком, и лучше всего эта способность проявляется в раннем детстве.

А если человек может выучить язык «просто так», «сам по себе» — то нужна ли ему наука о языке? Ведь люди не рождаются с умением строить дома, управлять машинами и играть в шахматы — они долго, специально этому учатся. Но каждый нормальный человек рождается со способностью овладеть языком, его не надо этому учить — нужно только дать ему возможность слышать человеческую речь, и он сам заговорит.

Мы все умеем говорить на своём языке. Но мы не можем объяснить, как мы это делаем. Поэтому, например, иностранец может поставить нас в тупик самыми простыми вопросами. Действительно, попробуйте объяснить, какая разница между русскими словами теперь и сейчас. Первое побуждение — сказать, что никакой разницы нет. Но почему по-русски можно сказать:

Я сейчас приду, —

а фраза

Я теперь приду

звучит странно?

Точно так же ответ на просьбу

Иди сюда!

мы отвечаем:

Сейчас!

но никак не

Теперь!

С другой стороны, мы скажем:

Лиза долго жила во Флориде, и теперь она неплохо знает английский язык,

и заменить теперь на сейчас (...и сейчас она неплохо знает английский язык) в этом предложении, пожалуй, нельзя. Если вы не лингвист, вы не можете сказать, что в точности значат слова теперь и сейчас и почему в одном предложении уместно одно слово, а в другом — другое. Мы просто умеем их правильно употреблять причём все мы, говорящие на русском языке, делаем это одинаково (или, по крайней мере, очень похожим образом).

Лингвисты говорят, что у каждого человека в голове есть грамматика его родного языка — механизм, который помогает человеку говорить правильною Конечно, у каждого языка есть своя грамматика, поэтому нам так трудно выучить иностранный язык: нужно не только запомнить много слов, нужно ещё понять законы, по которым они соединяются в предложения, а эти законы не похожи на те, которые действуют в нашем собственном языке.

Говоря на своём языке, мы пользуемся ими свободно, но не можем их сформулировать.

Можно ли представить себе шахматиста, который бы выигрывал партии в шахматы, но не мог при этом объяснить, как ходя фигуры? А между тем человек говорит на своём языке приблизительно так же, как этот странным шахматист. Он не осознаёт грамматики, которая спрятана в его мозгу.

Задача лингвистики — «вытащить» эту грамматику на свет, сделать её из тайной — явной. Это очень трудная задача: природа зачем-то позаботилась очень глубоко спрятать эти знания. Вот почему лингвистика так долго не становилась настоящей наукой, вот почему она и сейчас не знает ответа на многие вопросы.

Реклама

Светлана Бурлак о языковых изменениях

Кандидат филологических наук Института востоковедения РАН, автор книги «Происхождение языка: факты, исследования гипотезы» (надо почитать, кстати), постоянный участник ежегодного Московского фестиваля языков Светлана Бурлак рассказывает об эволюции языка и постепенности языковых изменений. Причём делает это с поистине восхитительным сплавом профессионализма и умения объяснить сложное просто и доступно.

Я бы, например, никогда не подумал, что в английском первоначально говорили не «Я like его», а «Мне like он», как до сих пор говорят в русском и многих европейских языках (мне нравится, mirgefällt, meplaît, mipiace, megustaи т.п.); однако Etymonline подтверждает это. Тем более я бы не подумал, что опёнок происходит от пень (о-пён-ок «то, что растёт вокруг пня», а не оп-ёнок, как можно предположить по форме множественного числа опята, выровненной по аналогии с ребята, котята, поросята и т.п.) Более очевидно упомянутое Светланой переосмысление hamburger (от Hamburg) как ham-burger с последующими новообразованиями типа cheeseburger, beefburger и прост burger (ср. Burger King), но в повседневной жизни об этом тоже как-то не задумываешься. А упоминание древней тенденции существительных мужского рода второго склонения принимать в дательном падеже разные окончания в зависимости от одушевлённости/неодушевлённости, как и в винительном (вѣрю Богови — иду къ дому, ср. верю въ Бога — иду въ домъ) заставили вспомнить польский и украинский, где такая разница сохранилась, хотя и в ограниченном количестве случаев.

Сравнительные карты лексики европейских языков

На одном из украиноязычных ресурсов обнаружились очень интересные сравнительные карты происхождения слов во всех европейских языках. На картах рассматривается лингвогеография слов церковь, пиво, яблоко, огурец, медведь, ананас, чай, апельсин, роза.

На картах можно увидеть, например, что русское яблоко и английское apple — родственники, что ананас называется не ананасом только в английском и испанском, а роза не розой — только в украинском, румынском, албанском, греческом и ещё в словенском.

А для каких ещё слов вы хотели бы увидеть такие сравнительные карты?

Почему «открыть» — «открою»

Читаю подаренную мне Дэном Патиным на прошлогоднем Фестивале языков в Великом Новгороде «Сравнительную грамматику славянских языков» Бернштейна. Среди всех прочих многочисленных интересных фактов по сравнительной славянской фонологии, мне там попался ответ на давно мучивший меня вопрос, почему в русском личные формы от глаголов на -ыть (открыть, мыть, выть) будут на -ою, а не на *-ыю, как в других славянских языках.

sravnitelnaja-grammatika-slavjanskih-jazykov

Выше уже шла речь о так называемых напряжённых сверхкратких [̌y] и [ǐ]. И эти >«сверхкраткие» могли находиться в «сильной» и «слабой» позициях. В «слабой» позиции они утрачивались, в «сильной» вокализовались, т. е. изменялись в обычные [y] и [i]. Такого происхождения [y] и [i] мы находим в словах kryjǫ, myjǫ, šija. Таковы результаты процесса почти во всех славянских языках: болг. крия, мия, шия; схр. кријем, мијем, шија; польск. kryję, myję, szyja (< szija); чешск. kryji, myji, šíje; укр. крию, мию, шия. Резко обособлен в этом отношении русский язык. Здесь в «сильной» позиции не различаются обычные и «напряжённые» сверхкраткие (т.е. [̌y], так же как и [ъ], переходит в [o], а [ǐ], так же как [ь] — в [е]. — massimoling): крою, мою, шея. Это проведено последовательно во всех случаях. Известные в литературном языке написания добрый (вм. доброй), новый (вм. новой), синий (вм. синей) являются орфографическими старославянизмами, сохранившимися до наших дней. Они не отражают литературного произношения. Аналогию русским фактам находим и в других славянских языках. Так, в центральных чешских говорах и в западных моравских известны kreju, krej, meju, mej.

— — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — —

Кстати,уже меньше двух месяцев осталось до Второго фестиваля языков в Великом Новгороде, который состоится в воскресенье 6 октября сего года. Следите за новостями на сайте фестиваля; это удобно сделать, например, подписавшись на его RSS-ленту.

Эсперанто как средство по-новому взглянуть на свой язык

Я давно уже не писал об эсперанто, равно как давно его не практиковал. Тру-эсперантистам подчас не нравится моё несколько скептическое отношение к эсперанто как к «языку тусовок для своих» в настоящем (хотя, не скрою, перспектива иметь простой и удобный в обращении язык для международного общения в будущем меня привлекает). Однако здесь я напишу ещё один пост в поддержку la internacia lingvo.

Ирландский полиглот Бенни Льюис в своём англоязычном блоге «Fluent in 3 Months», посвящённом быстрому и эффективному изучению языков, посвятил целую статью пропедевтическим ценностям эсперанто, суть которой в том, что если вы изучили этот максимально простой и логичный язык, вам будет гораздо легче изучать куда как более непростые и нелогичные естественные языки, ибо начинать с простого легче, чем со сложного. Однако в свете последних обсуждений в «Типичном Лингвомане» я бы хотел написать о другой полезной стороне эсперанто: он даёт стимул по-новому взглянуть на свой собственный язык и более свободно и эффективно использовать его возможности.

Читать далее…

Максим Кронгауз об орфографии

samouchitelj-olbanskogo

Недавно купил новую книгу выдающегося современного лингвиста-популяризатора Максима Кронгауза (которого мне уже доводилось цитировать в этом блоге) «Самоучитель олбанского». Читая её, натолкнулся на интересный пассаж об орфографии и их реформировании:

Наша орфография — не только и даже не столько культурная ценность, а просто весьма практическая вещь. Именно орфография помогает легче воспринимать написанное, то есть попросту — быстрее читать. Это происходит потому, что мы привыкли к определённому графическому облику слов и опознаём их даже не целиком, а по нескольким ключевым буквам, прежде всего — по первой и последней. Неправильное написание незначительно задерживает наш взгляд на слове, тормозя процесс чтения в целом. Если таких задержек оказывается много (то есть мы имеем дело с неграмотным текстом), чтение тормозится не чуть-чуть, а сильно.
На самом деле орфография помогает и быстрее писать, поскольку грамотный человек делает это автоматически. И вот здесь прозвучало ключевое слово: грамотный. Дело в том — и сейчас я раскрываю большой секрет, — что орфография облегчает жизнь далеко не всем, а только грамотным людям. Именно поэтому при любых реформах орфографии и графики страдают прежде всего они — те, для кого письмо и чтение стали, по существу, основным инстинктом. И именно образованные люди сильнее всего сопротивляются таким реформам (выделено мною — massimoling). Остальные же без орфографии даже немного выигрывают: не надо думать, как писать, да и чтению это не мешает, поскольку привычки к определённому графическому облику слов у них не сформировано. Главное же, что при отсутствии орфографии незнание орфографических правил им абсолютно не вредит, так что их социальный статус сильно повышается.

Как человек, интересующийся вопросами реформы орфографии и даже одно время пытавшийся сделать собственный проект упрощения английской орфографии, должен согласиться с данными рассуждениями. На собственном опыте я знаю, что переключаться с «правильного» написания на «неправильное» (пусть и субъективно или объективно более желательное) действительно очень трудно. И даже не из-за привычки к определённой орфографии и графическому облику слов (хотя, строго говоря, и из-за них тоже — привычка зачастую мешает учесть все моменты, которые нужно изменить в том или ином слове при использовании альтернативной орфографии). Гораздо большее значение имеет то, что всё время на реформированной орфографии, увы, писать не будешь — всё равно 99% текстов, в том числе в интернете, придётся писать обычной традиционной орфографией. Иными словами, если бы вдруг нашу, английскую или ещё чью-нибудь орфографию реформировали (как это случилось, например, с немецкой), раз и навсегда запомнить и воспроизводить разницу между старым и новым относительно легко. Поэтому в реформах орфографии в сторону упрощения, считаю, нет ничего страшного — один раз переучить себя можно, а последующим поколениям будет уже гораздо проще запоминать, как что пишется, в сравнении с тем, как оно слышится. А вот если приходится постоянно переключаться между двумя разными орфографиями, при том, что повсеместно, кроме твоего личного пространства, доминирует только один из них — тут уже есть угроза раздвоения орфографической личности со всякими неприятными последствиями для психики. И это верно не только для орфографии. Так, каким искусственным бы мне не казалось новое название новгородского проспекта Карла Маркса — Воскресенский бульвар — я довольно быстро приучил себя использовать данное название вместо нового. А вот если бы я почему-то прозвал его Воскресенским бульваром только «про себя», а официальное название оставалось бы проспектом Карла Маркса и почему-то бы мне не нравилось, было бы гораздо труднее не запутать самому себя в том, какое название существует в объективной реальности, а какое — только у меня в голове :)

Максим Кронгауз о двух лингвистиках

Добрался наконец до пресловутой научно-популярной книги Максима Кронгауза «Русский язык на грани нервного срыва», о которой впервые услышал ещё четыре года назад. Среди всех прочих интересных и полезных вещей, описываемых и упоминаемых автором, моё внимание особенно привлекли его рассуждения о двух нынешних ипостасях университетской специальности «Лингвистика». Ведь я и сам, будучи по образованию представителем одной из них («лингвистики и межкультурной коммуникации», фактически — языкового переводческо-преподавательского факультета), испытал серьёзный культурный шок, столкнувшись в последние годы на фестивалях языков с представителями второй, «настоящей» лингвистики из столичных вузов.

Не зря одна из моих столичных лингвофестивальных знакомых сказала мне о бытующем в профессиональной сфере разграничении «языкового» и «лингвистического» образования, ибо то и другое — две большие разницы. Не могу не согласиться и с ещё одним столичным лингвофестивалистом, что совершенно напрасно выпускникам нашей специальности «Перевод и переводоведение» в дипломе пишут «лингвиста» рядом с «переводчиком». Хотя лично мне это добавленное в диплом слово «лингвист» очень греет душу, ибо быть только сухим практичным переводчиком, воспринимающим перевод как род бизнеса, лично я не хочу (но ради заработка приходится заниматься именно переводами, да).

Сам я себя с точки зрения моих внутренних предпочтений отношу скорее ко «второй ипостаси с минусом», т.е. считаю себя лингвистом-теоретиком, но не академическим (и уж точно не академичным). Ибо так уж сложилась, что в последние годы университетская академическая  наука оказалась для меня намного в большей степени прокрустовым ложем, чем площадкой для реализации своих интересов.

Итак, замечательный пассаж от Максима Анисимовича:

Конечно, если бы лингвистика было чем-то вроде фирмы «Ксерокс», она бы запретила использовать свой бренд расширительно, и инязы остались бы инязами, <…> Смотрим словарь Гальперина, где написано, что linguist: 1. Человек, знающий иностранные языки. 2. Лингвист, языковед. Теоретический вывод состоял бы в том, что английский язык опять же устроен иначе, чем русский. А практический вывод, который, как это ни смешно, был сделан, состоял в том, что русский теперь будет, как английский. И лингвистические школы, и лингвистические университеты стали лингвистическими не только потому, что в них преподают иностранные языки, но и потому, что в них готовят ЛИНГВИСТОВ. То ест, как нетрудно догадаться, людей, знающих иностранные языки. Читать далее…