Французские немые согласные: могло быть и хуже

Если вы думаете, что нечитаемость большей части согласных на конце французских слов — это тихий ужас, специалисты по истории французского языка вас спешат успокоить: если бы не усилия Французской академии несколько веков назад, могло бы быть ещё хуже и букв бы читалось ещё меньше :) В замечательной популярной статье об истории французского языка говорится следующее:

В XVII-XVIII продолжается отпадение окончаний, однако далее мы увидим, как впервые за всю историю буквы опять заставили читаться! Но обо всем по порядку.

В XVII в. французы отказались произносить звук [r] не только в окончаниях –er (что встречается чаще всего у глаголов I группы), но и в окончаниях ir у глаголов II группы (слово finir стало произноситься [fini]), в окончаниях -eur (например, menteur (лгун) имело транскрипцию [mãtö], а moqueur (насмешник) соответственно [mokö]), а также ещё в ряде слов - notre: [not] (наш), votre: [vot] (ваш). Кануть в небытие уже было грозил и звук [l] на конце слов, в том числе даже в местоимении il [il] -> [i], однако под влиянием слов, заимствованных из других языков, где [l] на концах слов произносился, этот звук в конечной позиции стал восстанавливаться — немым он остался только у нынешних фонетических исключений gentil (милый), soursil (бровь), fusil (ружье).

Кроме того, французы время от времени стали “опускать” [k] в слове avec (его этимология — отдельный лингвистический детектив. — massimoling). Отпадение согласных бы продолжалось, но вмешались лингвисты. В слове avec было закреплено обязательно произношение последней буквы. Также благодаря “волевому решению” опять стали читаться конечные –r у глаголов II группы и слов на -eur. Кроме того, восстановили произношение звука [s] в словах puisque (так как), presque (почти) (когда-то давно они образовались слиянием соответственно puis+que и près+que, а, как известно, s в позиции перед согласным не читалось с XIII в.). Как-никак, а ришельевская академия свое дело делала! Пусть и не очень последовательно.

В той же статье можно узнать, как и почему langue françoise превратилось в langue française и был ли в истории французского языка период, когда всё читалось в точности как писалось, например eau и beau так и произносились «эау», «бэау». Я эту статью прочитал с большим удовольствием и сделал вывод, что французская орфография развивалась практически точь-в-точь как английская, о которой я даже два раза делал презентацию на Петербургском фестивале языков. С той лишь разницей, что английская орфография в средние века приняла современный вид в том числе под влиянием той самой французской (отсюда, например, обозначение бывшего долгого [u:], перешедшего затем в [au], как ou, и обилие немых e на конце слов).

И да, французский — не единственный язык, где много что на конце слова не читается. В шведском, до подробного знакомства с которым у меня уже десять лет как не доходят руки (когда-нибудь обязательно дойдут), фраза Vad är det? «Что (есть) это?» в разговорной речи произносится как [ва э дэ]. Всё-таки все традиционные (в противоположность фонетическим) орфографии по-своему похожи.

Реклама

Из «дигитум» в «дуа»

На очередном онлайн-фуршете Артемия Лебедева, где пользователи имеют возможность в комментариях задавать друг другу любые интересующие их вопросы и отвечать на них, прочитал такой вопрос:

Вопрос лингвистам - почему языки упрощаются? К примеру, разнообразные падежи, и прочие сложные спряжения глаголов исчезают, произношение упрощается (следы видны только в написании, типа daughter). Или на примере французского языка - эволюция произношения слова "палец" digitum digitu digtu dijtu dijt dejt deit doit doét dwet dwe dwa. Из гордого "дигитум" выродилось в "д[у]а".
(оригинал)

А как бы вы ответили на такой вопрос? Приведённая в тексте подробная словообразовательная цепочка, кстати, особенно ценна.

Изменение О в закрытом слоге в польском

Как известно, в части севернославянских языков (под этим термином часто объединяют восточно- и западнославянские языки, фактически образующие единый диалектный континуум, т.е. непрерывную цепочку переходящих друг в друга диалектов) после падения редуцированных гласных произошло компенсирующее удлинение звука [o] в закрытом слоге (например, *stolъ → *sto:l) с последующим переходом удлинённого [o:] в [u] Обычно оно и орфографически обозначается иначе, чем исконное [u]: в чешском это ů (кружочек сверху показывает происхождение этого ů из o: můj, tvůj, svůj «мой, твой, свой»), в польском орфография застыла ещё на древнем этапе долгого звука [o:] — ó (mój, twój, swój). В украинском этот переход пошёл дальше: [u] перешло в [ü], затем утратило огубленность и превратилось в [i].

Но если в украинском [o] переходило в [i] практически в любом закрытом слоге (есть некоторые исключения типа исторически книжных малоразговорных слов слон, народ и т.п.), то в польском переход o [o] → ó [u] оказался ограничен характером последующего согласного. Для того, чтобы данный переход осуществлялся в польском, нужно, чтобы последующий согласный был:

— во-первых, звонким: lód «лёд», но lot «полёт»; róg «род», но rok «год»; łó «лодка» (отсюда название города Лодзь) — noc «ночь»; ср. укр. лід, політ, ріг, рік, ніч;

— во-вторых, не носовым сонорным (m, n, ń): stół «стол», wybór «выбор», mój «мой», но dom «дом», koń «конь»; ср. укр. стіл, вибір, мій, дім, кінь.

В чешском перед глухими согласными [o] в [u] тоже не переходило (Bůh «Бог», но rok «год»), перед носовыми сонорными же вполне себе переходило (dům «дом», kůň «конь»).

Ну и напоследок две песенки — польская и чешская.

Эволюция произношения буквы С перед E, I в романских языках

Московский студент-лингвист Павел Егизарян прокомментировал мою давнюю-давнюю запись «Ц от Ч не отличишь», в которой, среди всего прочего, упоминалась палатализация [к] в [ц] (буква c) перед гласными переднего ряда (e, i) в латыни, в результате которой в романских языках (а благодаря влиянию французской орфографии и в нероманском английском) буква c перед e, i/y стала читаться иначе, чем перед a, o, u и согласными, где она сохранила своё изначальное произношение [k]. Оказалось, не так всё просто на самом деле было в латыни.

Вот комментарий специалиста (оригинал). Для удобства восприятия привожу его здесь разделённым на смысловые абзацы.

Небольшое замечание по поводу «ц» в латыни.

Я сам был уверен именно в такой последовательности (т. к. сначала [к], потом [ц], из него всё остальное), пока не прошёл курс введения в романскую филологию.

На самом деле последовательность была такая (на примере, скажем, латинского caelum «небо»):

— Сначала [кэлум] (если взять уже стянувшийся ae).

— Потом смягчение [к’элум]. При Цицероне уже не читался конечный -m, поэтому по факту [к’элу]).

— Потом ещё более сильная палатализация [челу]. На этом итальянский остановился ввиду почти отсутствующего кельтского субстрата, только вот дифтонгизировался -e-, изменился последний гласный, получилось cielo [чéло].

— Потом это дело ослабляется и даёт [цйэло]. Произношение [ц] закрепилось в некоторых традициях чтения латинских текстов, например, в церковной латыни вне Италии, в универах тоже нередко так читают.

— Потом аффриката [ц] упрощается и получается [сйело]. Французский «застрял» именно на этой стадии, отбросив все конечные -o — ciel [сйел]. Португальский тоже остановился здесь и с учётом отсутствия дифтонгизации и выпадения интервокальных -l- дал céu [сэу].

— Потом звук ещё сильнее ослабляется и вовсе пытается «выйти» из ротовой полости, получается [θйело] с межзубным. До этой стадии дошёл пиренейский (кастильский) испанский — cielo.

О появлении категории рода в индоевропейских языках

Занимательное лингвистическое чтиво из Типичного Лингвомана (оригинал):

Предполагается, что категория рода в протоиндоевропейском первоначально выражалась противопоставлением существительных активного и инактивного классов. Активный класс, имевший показатель -s, обозначал лица и предметы, которые могли сами производить определенные действия (то есть, могли быть субъектами), а инактивный, имевший показатель -m, – предметы и явления, которые сами действовать не могли, а лишь могли испытывать на себе результат действия чужого действия.

Во фразах, в которых одновременно наличествовали субъект и объект, субъект, понятное дело, был представлен существительным активного класса, а объект, дабы показать его пассивность, маркировался показателем -m, вне зависимости от того, к какому классу относилось существительное, ставшее в предложении объектом. Так возникло противопоставление именительного и винительного падежей.

Таким образом, существительные активного класса в роли субъекта (в именительном падеже) имели окончание -s, а в роли объекта (в винительном падеже) – -m. Существительные же инактивного класса оканчивались на -m как в номинативе, так и в аккузативе. Отсюда берет начало та самая особенность существительных среднего рода: форма винительного падежа у таких существительных совпадает с формой именительного (ср. в латыни у мужского рода им.п. -us → вин.п. -um, у среднего рода им.п. -um → вин.п. -um).

Позже из активного класса на -s выделяются существительные, у которых конечное -s исчезало по фонетическим причинам. Насколько я помню, это были существительные с основой на ларингал, которые изменял предшествующий гласный в -a. Так женский род выделился из общего (в прошлом – активного), и стал противопоставляться мужскому (сначала чисто по формальным показателям, а затем уже и по смыслу). Двухродовая система таким образом сменилась трёхродовой.

Принцип восходящей звучности, или Введение в историю славянских языков

Я всегда жалел о том, что в университете мне не довелось изучать ни старославянский, ни древнерусский, ни историю славянских языков в целом, поэтому моё представление обо всём перечисленным так и осталось весьма смутным. Поэтому я был очень рад, когда недавно в одном из обсуждений в Типичном Лингвомане меня весьма доступно просветили об одном из аспектов исторической фонологии славянских языков (оригинал, часть 1 и часть 2):

Принцип восходящей звучности состоял в том, что:
1. согласные на конце слов отпадали;
2. в остальных случаях они располагались перед гласными соответствующего слога, выстраиваясь в порядке возрастания звучности.
Самыми звучными были гласные, дальше шли сонанты r и l, дальше — обычные согласные; s был самым незвучным вроде как (возможно, вместе с "ш"). Поэтому, скажем, слог "стра" было нормальным, а слог "ртас" - уже нет.

А то, что внешний облик слов со времён славянского единства прилично изменился, довольно естественно. Между тем, французский, как мне представляется, изменился со времен латыни гораздо сильнее. Скажем, если бы в праславянском существовало слово "augustus", то оно бы, вероятно изменилось в "(о)угъстъ" (если, конечно, "u" в "ust" был кратким), а это "(о)угъстъ" в русском дало бы "угост" (ъ в безударной позиции отпало, в ударной прояснилось в о, как сънъ → сон), что не идет ни в какое сравнение с французским août [у].

В праславянскую эпоху принцип восходящей звучности был тенденцией, и реализовываться он мог по-разному в разных славянских языках. Скажем, перестановка "gordos > gordus > gordus > graadъ" была характерна для южнославянских языков. В восточнославянских же сочетания типа ort давали не "ра", а "оро", но в обоих случаях "r" перестал находиться на конце слога (ведь он был менее звучным, чем гласный "o", а стало быть, не мог следовать за ним).

Вымирание согласных на конце, в свою очередь, покоцало систему склонения: у существительных мужского и среднего рода на -ъ винительный падеж совпал с именительным:
-os > -us (лат. им.п. cattus) > -u > -ъ (русск. им.п. котъ → кот).
-om > -um (лат. вин.п. cattum) > -u > -ъ (русск. им.п. котъ → кот).

Пришлось задействовать формы родительного падежа, чтобы не было неоднозначности (вижу кота).