Об оппозиции как позе

В продолжение подборки интересных цитат из художественных и научно-популярных книг публикуем общественно-политическую сатиру из произведения аж позапрошлого века. А именно из «Посмертных записок Пиквикского клуба» (The Posthumous Papers of the Pickwick Club) Чарльза Диккенса.

saif-and-kareenas-wedding

Фото с santabanta.com

It appears, then, that the Eatanswill people, like the people of many other small towns, considered themselves of the utmost and most mighty importance, and that every man in Eatanswill, Conscious of the weight that attached to his example, felt himself bound to unite, heart and soul, with one of the two great parties that divided the town – the Blues and the Buffs. Now the Blues lost no opportunity of opposing the Buffs, and the Buffs lost no opportunity of opposing the Blues; and the consequence was, that whenever the Buffs and Blues met together at public meeting, town-hall, fair, or market, disputes and high words arose between them. With these dissensions it is almost superfluous to say that everything in Eatanswill was made a party question. If the Buffs proposed to new skylight the market-place, the Blues got up public meetings, and denounced the proceeding; if the Blues proposed the erection of an additional pump in the High Street, the Buffs rose as one man and stood aghast at the enormity. There were Blue shops and Buff shops, Blue inns and Buff inns – there was a Blue aisle and a Buff aisle in the very church itself.

Of course it was essentially and indispensably necessary that each of these powerful parties should have its chosen organ and representative: and, accordingly, thee were two newspapers in the town – the Eatanswill GAZETTE and the Eatanswill INDEPENDENT; the former advocating Blue principles, and the latter conducted on grounds decidedly Buff. Fine newspapers they wee. Such leading articles, and such spirited attacks! — “Our worthless contemporary, the GAZETTE” – “That disgraceful and dastardly journal, the INDEPENDENT” – “That false and scurrilous print, the INDEPENDENT” – “That vile and slanderous calumniator, the GAZETTE”; these, and other spirit-stirring denunciations, were strewn plentifully over the columns of each, in every number, and excited feelings of the most intense delight and indignation in the bosoms of the townspeople.


[Можно подумать, что население Итенсуилла, как и многих других городов, приписывало себе исключительное и особое значение и что каждый житель Итенсуилла, сознавая, сколь важен его личный пример, долгом своим почитал примкнуть душою и сердцем к одной из двух великих партий, на которые делилось население — к партии Синих или к партии Жёлтых. Синие не упускали случая стать в оппозицию Жёлтым, а Жёлтые не упускали случая стать в оппозицию Синим, вследствие чего, где бы ни встречались Жёлтые и Синие — на публичном собрании, в зале городского совета, на рынке или на ярмарке, — споры и крепкие словечки оглашали воздух. Излишне добавлять, что благодаря этим раздорам каждый вопрос в Итенсуилле становился вопросом партийным. Если Жёлтые предлагали сделать новую стеклянную крышу над рынком, Синие собирали митинги и проваливали это предложение; если Синие предлагали установить новый водопроводный насос на главной улице города, Жёлтые восставали все как один, поражённые такой чудовищной затеей. В городе были Синие лавки и Жёлтые лавки, Синие гостиницы и Жёлтые гостиницы, и даже в церкви были боковые нефы — Синий и Жёлтый.


Разумеется, было важно и настоятельно необходимо, чтобы у каждой из этих мощных партий был свой излюбленный печатный орган, выражавший её мнения; соответственно в городе издавались две газеты: «Итенсуиллская газета» и «Итенсуиллский независимый»; первая защищала принципы Синих, вторая решительно отстаивала взгляды Жёлтых. Прекрасные это были газеты! Что за передовые статьи и какая пламенная полемика! «Наш недостойный собрат Газета», «Этот лживый и непристойный Независимый», «Этот злостный клеветнический листок Газета» и подобные разжигающие оскорбления были в изобилии рассеяны на столбцах каждой из них, в каждом номере, пробуждая чувства пламенного восхищения и негодования в сердцах горожан. (Перевод: Е.Ланна, А.Кривцова)]

Что и когда читать

Василь Быков в своей поздней автобиографической книге «Долгая дорога домой» (Доўгая дарога дадому) пишет:

Што ж да кніжак, дык яны таксама маюць сваю пару, кожную з іх трэба чытаць у пэўным узросце. Цяпер дык шкадую, што рана перачытаў якраз самыя значныя кнігі, з якіх у дзіцячым узросце ўзяў далёка ня ўсё, што належала ўзяць.

[Что же до книг, то они тоже имеют свою пору, каждую из них нужно читать в определённом возрасте. Теперь вот жалею, что рано перечитал как раз самые значимые книги, из которых в детском возрасте взял далеко не всё, что надлежало взять].

Слова эти удивительно совпадает с тем мнением, к которому пришёл в итоге я. Я совсем не жалею ни о том, что в школе мы вообще-совсем не проходили Достоевского — для прочтения которого, во-первых, очень желательно сперва прочитать Новый Завет и в целом иметь понятие о христианской морали, а во-вторых, нужно иметь достаточно устойчивую психику. Не жалею я также о том, что «Айвенго» я прочитал только в двадцать лет, когда у нас в университете прошли курсы британского страноведения и истории английского языка, а «Над пропастью во ржи» — в двадцать пять, когда я сам наконец перестал оглядываться на абстрактных «других».

Образно выражаясь, чем выше забираешься на гору жизни, тем больше оттуда видно. К тому же, как говорил профессор Преображенский, «успевает везде тот, кто никуда не торопится».

Максим Кронгауз о двух лингвистиках

Добрался наконец до пресловутой научно-популярной книги Максима Кронгауза «Русский язык на грани нервного срыва», о которой впервые услышал ещё четыре года назад. Среди всех прочих интересных и полезных вещей, описываемых и упоминаемых автором, моё внимание особенно привлекли его рассуждения о двух нынешних ипостасях университетской специальности «Лингвистика». Ведь я и сам, будучи по образованию представителем одной из них («лингвистики и межкультурной коммуникации», фактически — языкового переводческо-преподавательского факультета), испытал серьёзный культурный шок, столкнувшись в последние годы на фестивалях языков с представителями второй, «настоящей» лингвистики из столичных вузов.

Не зря одна из моих столичных лингвофестивальных знакомых сказала мне о бытующем в профессиональной сфере разграничении «языкового» и «лингвистического» образования, ибо то и другое — две большие разницы. Не могу не согласиться и с ещё одним столичным лингвофестивалистом, что совершенно напрасно выпускникам нашей специальности «Перевод и переводоведение» в дипломе пишут «лингвиста» рядом с «переводчиком». Хотя лично мне это добавленное в диплом слово «лингвист» очень греет душу, ибо быть только сухим практичным переводчиком, воспринимающим перевод как род бизнеса, лично я не хочу (но ради заработка приходится заниматься именно переводами, да).

Сам я себя с точки зрения моих внутренних предпочтений отношу скорее ко «второй ипостаси с минусом», т.е. считаю себя лингвистом-теоретиком, но не академическим (и уж точно не академичным). Ибо так уж сложилась, что в последние годы университетская академическая  наука оказалась для меня намного в большей степени прокрустовым ложем, чем площадкой для реализации своих интересов.

Итак, замечательный пассаж от Максима Анисимовича:

Конечно, если бы лингвистика было чем-то вроде фирмы «Ксерокс», она бы запретила использовать свой бренд расширительно, и инязы остались бы инязами, <…> Смотрим словарь Гальперина, где написано, что linguist: 1. Человек, знающий иностранные языки. 2. Лингвист, языковед. Теоретический вывод состоял бы в том, что английский язык опять же устроен иначе, чем русский. А практический вывод, который, как это ни смешно, был сделан, состоял в том, что русский теперь будет, как английский. И лингвистические школы, и лингвистические университеты стали лингвистическими не только потому, что в них преподают иностранные языки, но и потому, что в них готовят ЛИНГВИСТОВ. То ест, как нетрудно догадаться, людей, знающих иностранные языки. Читать далее…

Город на букву Ю

Помнится, в детстве в каком-то из старых детских романов о революции (кажется, это была «Повесть о суровом друге» Леонида Жарикова, но я могу и ошибаться) читал про края, где «англичанин Юз построил свои фабрики». Потом в школьных исторических картах России начала XX века заметил, что рядом с Екатеринославом-Днепропетровском находится некая Юзовка — тогда ещё подумал, что, стало быть, история с Юзом не выдуманная. И только сегодня случайно я узнал, что за город до революции носил такое название…

Donetsk-Juzivka

Меня также интересовало, как пишется фамилия этого самого Юза в английском оригинале; вроде что-нибудь вроде *Yuz не похоже на английскую фамилию. Но и тут всё оказалось банальнее…

Juz-Hughes

Вот так зачастую, задаваясь какими-то вопросами в детстве или юности, мы неожиданно для себя получаем ответы на них гораздо позже.

Сегодня ещё не нужны, завтра уже не нужны

Правы были Ильф и Петров, описав в одном из двух своих пресловутых произведений ситуацию, когда «немого кино у нас уже нет, а звукового кино у нас ещё нет…» Увы, этот эпизод не вошёл в классические экранизации их произведений и потому не стал общеизвестным.

Турецкий писатель, лауреат Нобелевской премии 2006 года Орхан Памук в романе «Чёрная книга» (Kara Kitap) в одной из вставных историй рассказывает историю художника, произведения которого в консервативной Турции были ещё не нужны, а в новой либеральной «озападниваемой» Турции — уже не нужны. Турция, напомним, прошла этот водораздел в 20-х годах прошлого века.
Роман был написан в 1990-м году…

…Именно так мы узнали потрясающую историю о манекенах, упрятанных под землю.

Долгие века единственными манекенами в Турции были вошедшие в фолькло огородные пугала, пахнущие деревней и навозом. Настоящие манекены впервые изготовил для Морского музея, учреждённого по приказу султана Абдулхамита, мастер Бедии Уста, патриарх, творец истории манекена в Турции. Содействие мастеру оказывал наследник престола Осмал Джалалиддин Эфенди. По рассказам свидетелей, первые посетителя музея были изумлены, увидев на султанских лодках и галерах а также на испанских и итальянских кораблях трёхсотлетней давности наших матросов и крепких чужестранцев, выполняющих тяжёлую работу. При создании этих первых чудес Бедии Уста использовал в качестве материала дерево, гипс, воск, шкуры газелей, верблюдов и овец, и также человеческие волосы и бороды. Тогдашний шейхульислам, человек весьма ограниченный, увидев чудесные, выразительные манекены, впал в гнев: человек — создание Аллаха, так превосходно выполнить подобие человека — это значит состязаться с самим Аллахом. Он приказал манекены убрать, а за вёсла посадить чучела.

Этот запрет, лишь один из тысяч запретов в нашей истории непрерывной европеизации, не погасил вспыхнувшего в Бедии Уста творческого огня. Он продолжал делать манекены дома, называл их «дети мои» и пытался выставить свои произведения на всеобщее обозрение. Не добившись предоставления выставочного помещения, Он обиделся на государство и правительство. Но не на своё новое ремесло. Он превратил подвальный этаж дома в маленькое ателье и продолжал творить. Он опасался, что соседи по кварталу обвинят его в колдовстве, сумасшествии, безбожии. К тому же количество его «детей» постепенно росло, и они уже не могли поместиться в скромном мусульманском жилище, поэтому он перебрался из старого Стамбула в район Галаты.


<…> Прошло двадцать лет. В первые волнующие годы республики, на волне всплеска западного влияния, когда господа поменяли фески на панамы, а госпожи сняли чадру и надели туфли на каблуках, в витринах знаменитых магазинов готовой одежды в Бейоглу были выставлены первые манекены. Увидев эти иностранные изделия, Бедии Уста решил, что настал час, которого он так долго ждал. <…>


Владельцы универсальных магазинов, торговцы готовой одеждой — юбками, костюмами, чулками, пальто, шляпами — и оформители витрин, посмотрев образцы товара, отказывали ему, поскольку он, видите ли, делал манекены с наших людей, а модели одежды делались по фигурам европейцев. «Покупатель, — сказал один из лавочников, — хочет надеть не пальто, которое он видит каждый день на улице на плечах усатых, кривоногих, тощих сограждан, а пиджак, поступивший из далёкой, неизвестной страны, какой носят новые и красивые люди. Ему хочется верить, что, надев такой пиджак, он и сам изменится, станет другим человеком». А известный знаток витринного дела, увидев произведения Бедии Уста, пришёл в восторг, но с сожалением сказал, что не может поместить в витринах таких «настоящих турок», поскольку нынче этим не прокормишься, — турки не желают теперь быть турками, они мечтают стать кем-то другим. Для этого придумали революцию в одежде, сбрили бороды и даже сменили алфавит. Ещё один лавочник лаконично объяснил, что клиенты. по сути дела, покупают не одежду, а мечты. Они желают купить мечту быть такими, как те, кто носит европейскую одежду». 

Майкл Эрард об индийском многоязычии

Есть страны, где многоязычие является естественным явлением и где люди специально не учат языки — и тем не менее могут в разных бытовых ситуациях объясняться на четырёх-пяти. Одним из наиболее показательных таких регионов является Индия — страна, к которой я имею опосредованный интерес через знакомство с бывавшими там людьми. Вот что пишет о языковой ситуации в этой стране американец Майкл Эрард в своей увлекательной научно-популярной книге «Феномен полиглотов» (aka «Babel No More»):

В следующие дни мы встречались со многими членами этой индийской семьи, каждый из которых говорит на нескольких языках, даже четырёхлетняя внучатая племянница Шри и Калы могла говорить на хинди, английском и телугу. Некоторые языки, казалось, предназначены для конкретных целей и людей. Мать четырёхлетней племянницы, женщина в возрасте тридцати с небольшим лет, сказала нам, что говорит на телугу, хинди, маратхи, санскрите, тамильском, пенджаби, бенгали и английском языках.

indian-languages

Языки Индии

Насколько хорошо? Она считает, что знает языки на том уровне, который необходим ей. Стоит отметить, что здесь знание большого количества языков не влияет напрямую на повышение вашего статуса, как это может быть на Западе. Тем не менее перечисление известных вам языков всё же имеет определённое значение. В частности, упоминание санскрита как языка, на котором вы говорите, имеет особый смысл, поскольку санскрит больше не является разговорным языком. Поэтому даже простое перечисление известных человеку языков служит указанием на принадлежность говорящего к определённому классу и касте. Раму, дядя всё той же четырёхлетней девочки, работает продавцом в компании, выпускающей ткацкие станки. Он вырос в тамильской семье, затем жил в Бомбее, где изучил язык маратхи. Кроме того, он знает хинди, английский и санскрит. <…> Затем Раму вспомнил, что он может понимать и телугу. «Так много языков, — сказал он с улыбкой, — что немудрено какой-нибудь да забыть». Он сказал, что на этом языке говорят некоторые из его руководителей. «На самом деле это не создаёт никаких проблем, — сказал Раму. — Даже если вы плохо говорите на их языке, они рады тому, что вы делаете попытки». Большинство сотрудников его компании общаются на хинди, хотя официальная переписка всегда ведётся на английском. И тем не менее иногда во время проведения деловых встреч, когда все участники знают телугу, они переключаются на этот язык.

Автор сравнивает многоязыковую ситуацию в Индии с ситуацией на своём родном западе США, где традиционное англо-испанское двуязычие почему-то является «односторонним»:

На Юго-Западе США, где я вырос, выбор между английским и испанским частенько превращался в рискованное мероприятие и зависел от того, насколько опасно выглядел ваш потенциальный собеседник. Ладно, если вы обращаетесь к человеку по-английски и, поняв, что он не знает этого языка, переключаетесь на испанский (если, конечно, его знаете). Но если вы заговариваете с незнакомцем по-испански, то рискуете его обидеть: «Что?! Ты думаешь, я не способен говорить по-английски?» Причём вы рискуете даже в том случае, если хорошо знаете испанский и своими ушами слышали, как этот человек только что говорил с кем-то по-испански. Когда я описал подобный сценарий своим индийским друзьям, они не увидели никакой связи с их собственным случаем — для них неправильный выбор языка не имел этических или политических последствий. По крайней мере, они так сказали.
— Неужели никто не обижается из-за таких ошибок? — спросил я женщину-врача, с которой меня любезно познакомил Шри.
— Нет. А почему мы должны обижаться? — казалось, она была озадачена этим вопросом.
Шри, который уже несколько раз слышал, как я задаю этот вопрос разным людям, несколько раздражённо отрезал:
— Нет, вы просто говорите: мне очень жаль, но я не могу говорить на вашем языке. Говорите, пожалуйста, по-английски.

Затем, впрочем, автор развеивает миф об утопичности языковой ситуации в Индии и пишет много чего ещё интересного уже на другие темы, связанные с истинной и ложной полиглоссией в отдельно взятых людях по всему миру — которым, собственно, и посвящена книга.

Подробный отзыв о книге можно найти в лингвоблоге Amikeco.ru — откуда я, собственно, и узнал о книге. Книга новая, изданная в России только в этом году, и потому её электронной версии в Сети пока нигде нет, нужно идти в книжный магазин и покупать книгу за несколько сот рублей. С другой стороны, это даёт ни с чем не сравнимую возможность поподчёркивать карандашом и позакладывать закладками интересные места, коих в книге для интересующихся языками и особенно для тех, кто изучает или пытается изучать более чем один-два языка, более чем достаточно.

— — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — —

А я, прочитав эту книгу, перехожу к чтению в оригинале нашумевших «Записок українського самашедшого» Лины Костенко…

Старостин о компаративистике

Живя в провинции и там же получив языковое образование, я долгое время не слышал о выдающемся компаративисте (т.е. специалисте по сравнительно-историческому языкознанию) Сергее Анатольевиче Старостине (ныне уже покойном). О передаче «Школа злословия» на НТВ слышал, но её название и известные мне отзывы как-то не располагали её смотреть. Теперь же появилась возможность накрыть оба упущения сразу — посмотреть интервью упомянутого человека в упомянутой передаче. Тем более тема передачи — моя самая любимая в языкознании вообще; я если бы и хотел профессионально заниматься языкознанием, то именно сравнительно-историческим.

За 40 минут Сергей Анатольевич очень доступно и понятно рассказывает о сути сравнительно-исторического языкознания, генеалогической классификации языков, а также затрагивает проблемы взаимоотношений лингвистики и общества в целом. Всем, кто интересуется больше чем одним языком, настоятельно рекомендую посмотреть. Интервью давнее, и качество выложенной в Сеть записи не особо хорошее, но ведь в таких вещах намного важнее слушать, чем смотреть :)

Ссылку на интервью нашёл на недавно появившейся публичной странице вКонтакте «Лингвовести», публикующей новости о различных языковых интересностях от создателей лингвоновостного сайта lingvomania.info. Будучи созданной совсем недавно, страница уже собрала более ста подписчиков; подписывайтесь и вы.